Проклятый Сенджу за два дня не удосужился послать мне и весточки, и теперь я не имею ни малейшего понятия о том, что с ним происходит. Может быть… он уже мёртв?

Я останавливаюсь напротив ворот его дома и прислоняюсь к ограде соседнего. И что дальше — мне выманивать его свистом, как в детстве, когда я перекликался таким образом с братом?

Солнце припекает, и головная боль, мучившая меня с раннего утра, усиливается — последствие очередной бессонной ночи, проведённой в подземелье. Я устал от безделья, я хочу битвы, ярости, крови — однако благодаря Хашираме вынужден копаться в бумагах, не имея возможности ни повести своих людей в бой, ни даже просто активировать шаринган после вызова Сусаноо. Даже от использования гендзюцу глаза болят не так сильно, как от нескончаемых попыток разобрать полуистёртые каракули и иероглифы на свитках — а я по-прежнему не нашёл того, что искал. Никаких упоминаний о Девятихвостом. Неужели я ошибся?

Со стороны сада, скрытого за глухой оградой, доносится звук шагов, и я выпрямляюсь.

Однако это оказывается вовсе не Хаширама, как я надеялся, а его брат. Увидев меня, он присвистывает, и мне хочется чертыхнуться. Вот только его тут и не хватало. В присутствии брата этот мальчишка не позволяет себе чего-то большего, чем косые взгляды, однако я знаю, во что он превращается, когда гуляет сам по себе. Его не связывает титул главы клана и необходимость поддерживать дипломатические отношения, и я понимаю, что сейчас начнётся представление. Он и так-то никогда не питал ко мне особой любви, а если брат рассказал ему о произошедшем…

Рассказал ли он?

— Учиха Мадара, — объявляет Сенджу таким тоном, как будто нашёл что-то, вроде диковинного насекомого — одновременно очень забавное, удивительное и внушающее любопытство напополам с презрением.

— Сенджу Нориаки, — хмуро отвечаю ему тем же. — Кажется, мы уже были знакомы.

Он прислоняется к ограде, скрещивает руки на груди и изображает напряжённый мыслительный процесс.

— Вот ведь какая интересная штука, Учиха… — задумчиво произносит он, наконец. — Я уезжал — и последним видел тебя, я вернулся — и ты опять тут как тут. Прямо как верная жена, встречающая и провожающая мужа у главных ворот деревни.

— Сенджу… — у меня нет желания ввязываться с ним в перепалку, поэтому я ограничиваюсь угрожающим тоном.

— Хм, ты предпочитаешь быть верной собакой? — деланно удивляется он. — Слушай, Учиха, но ведь быть женой — это куда лучше! Жене привозят подарки, жене говорят комплименты, жену услаждают в постели…

— Если тебе так не терпится поговорить о постели, то вынужден тебя разочаровать — я сходным желанием не пылаю, — обрываю его я. — Иди и найди того, с кем ты сможешь… обсудить эту тему.

Он хохочет.

— Это ты так намекаешь, что мне только обсуждать её и остается? Смею заметить, ты не прав.

— Да что ты?

— Мадара. — Кажется, я не давал ему права называть меня по имени, но это явно последнее, что его волнует. Уж на что Хаширама порой бывает склонен пренебречь приличиями — его брат, похоже, вообще не знает, что это такое. — Спорим, когда я в первый раз постигал премудрости этой, как ты говоришь, «темы» на практике, ты только-только узнал о её существовании? Причём узнал не от кого-то, а исключительно благодаря тому, что проснулся утром на испачканных простынях?

Я молчу, с трудом сдерживаясь, и Сенджу подходит поближе.

— Какой у тебя умный вид, — заявляет он с притворно восхищённым выражением лица. — Пытаешься сосчитать, сколько же мне было лет, когда ты впервые обнаружил в своей постели мокрое пятно? Я облегчу тебе задачу — ты старше меня на четыре года.

Он ехидно улыбается, и мне безумно хочется врезать по смазливой физиономии. Но он ведь этого и добивается — вывести меня из себя. А такое я могу позволить только Хашираме.

— Слушай, мальчишка, — отвечаю я мрачно. — У меня не так много времени, чтобы тратить его на ссоры с тобой.

— Ссоры? — он приподнимает бровь. — А я не ссорюсь. Я просто прямо говорю, что думаю; я не мой брат и осторожничать не собираюсь. И кто, кроме тебя, виноват в том, что ты кажешься мне девственником в свои двадцать два года? Тебя же никогда не видели с женщиной. Мог бы для приличия хоть помолвку липовую состряпать. А то ведь слухи разные ползут… Нехорошо-о-о, — тянет он, наслаждаясь. — Для главы-то клана.

— Язык попридержи, щенок, — не выдерживаю я. — Я пришёл говорить не с тобой, а с твоим братом.

Его взгляд из насмешливого моментально становится жестким, даже яростным.

— Мой брат болен. И даже не надейся, что я подпущу тебя к нему, ублюдок.

Так Хаширама всё-таки ему рассказал. Или…? Впрочем, какая разница.

— Мои посланники вернулись ни с чем. Их даже не впустили. Вчера твой брат не приходил на общее собрание — я хочу знать, какого чёрта происходит.

Не то чтобы я был очень расстроен из-за отсутствия Сенджу на сходке кланов. Учитывая попытки Хаширамы навязать свои порядки моим людям, его временная недееспособность меня только радует, но… Я всего лишь хотел знать, жив ли он. Теперь, по крайней мере, это понятно.

— Кого ты из себя строишь, Учиха?! — выплёвывает Нориаки и смотрит на меня с бешенством. — Может, ты и девственник, но никак не невинная овечка, и прекрасно знаешь, что произошло!

— Да? И что же?

— Отшибло память? Хорошо, я напомню. Ты, подлая свинья, предложил ему поединок без оружия и использования техник, и сам же нарушил свои условия, напав на него, как последний жалкий трус!

…Рассказал.

— Это была случайность.

— Ты случайно чуть не испепелил моего брата десятком высших техник? Не смеши меня!

— Я перепутал его с другим.

— Перепутал? — повторяет он, ядовито и презрительно улыбаясь. — Хочешь сказать, что стал настолько близорук, что не можешь отличить одного человека от другого, или, хуже того, от ствола дерева?

— Это была иллюзия, чёрт побери! Я попался в собственное гендзюцу. Теперь доволен?!

Проклятье, я не понимаю, зачем оправдываюсь перед ним.

Он замолкает и долго смотрит мне в лицо своими светло-карими, с красноватым отливом, глазами. У него очень неприятный взгляд в те редкие моменты, когда он не дурачится.

— Хорошо, — бросает он, наконец. — Предположим, я тебе поверил. В первую очередь потому, что Хаширама не дурак, хоть он и сам не свой сейчас из-за учителя. Не убеди ты его своими оправданиями, он бы уже послал тебя ко всем чертям.

Так я его всё-таки убедил?..

Я отгоняю эту мысль, отозвавшуюся каким-то странным ощущением в груди, и думаю о другом, более важном.

«Сам не свой из-за учителя».

Это что-то новенькое.

Пожалуй… белобрысый щенок может мне пригодиться.

Сенджу прищуривает глаза.

— Вот только если подобная «случайность» повторится ещё хоть раз… — предупреждает он с угрозой в голосе. — Я сожру тебя с потрохами, Учиха. И не подавлюсь. Понял?

— Понял, — я улыбаюсь. — Я не сходить ли нам как-нибудь вместе выпить?

Пожалуй, выражение полнейшего недоумения, проступившее на долю секунды на его лице, служит мне некоторой компенсацией за всё предыдущее.

— Ты чего это задумал, змеюка? — спрашивает он подозрительно. — Подсыпать яд мне в саке?

Я пожимаю плечами.

— Скорее уж, это я могу ожидать от тебя чего-то такого.

Сенджу ухмыляется.

— И то верно. Но я не стал бы тратить на тебя яд — прикончил бы и так. Я бы подсыпал тебе растёртый колоцинт. Знаешь, что это такое?

Я устало прикрываю глаза, уже предчувствуя ответ, и он ехидно продолжает:

— Колоцинт, или горькая тыква, принадлежит к числу сильнейших средств, используемых для решения проблем… физиологического свойства. А они у тебя есть, если судить по твоей вечно кислой мине. У моей прабабки была такая после каждой неудачной попытки расправиться с естественными надобностями, — он зло смеётся. — Так что, ты ещё не передумал звать меня на чашечку саке?

Чёрта с два я отреагирую на его поддёвки.

— А ты согласен?

— Нуу… — он морщит нос. — Разве что за твой счёт.

— Закончились карманные деньги, которые давал брат? — не удерживаюсь я.

— Мои карманные деньги равняются годовой плате, которую твой клан получает от всех даймё, которые вас нанимают, — он осклабивается. — Мне просто не терпится посмотреть, с каким выражением на лице ты будешь отрывать от себя драгоценные рё. Может, мне повезёт, и тебя хватит удар от непомерных усилий изобразить щедрость?

— Зато тебя удар от непомерных усилий изобразить благородство точно не хватит, — замечаю я хмуро. — Ты хвалишься своими заработками и требуешь ещё и оплатить твой счёт, забыв, что у меня все деньги идут на восстановление деревни.

— Это что? Ты на жалость давишь, что ли?! Я потрясён! — Он делает большие глаза и хлопает меня по плечу. — Слушай, а давай ты будешь плакать, а я — водить тебя по всей деревне и показывать за деньги? Этак мы быстро наскребём достаточную сумму, чтобы отстроить твою лачужку!

Я незаметно стискиваю решётку ограды.

Этот мальчишка может быть мне полезен, но я уже начинаю сомневаться, что сведения, которые в перспективе удастся от него получить, оправдывают такую высокую цену, как общение с ним.

— Если бы наскребать пришлось на твою лачужку, мы не управились бы и за десять лет, — отвечаю я, покосившись на богато облицованный особняк. — Но с вашим домом всё в порядке, так же как и с вашими родными и друзьями. Так что тебе и Хашираме легко бросаться ничего не значащими словами.

— Не говори о том, чего не знаешь, — выдавливает он сквозь зубы. — Мой брат потерял столько близких людей, сколько тебе и не снилось!

— В этот раз он никого не потерял.

— Он потерял человека, который значил для него гораздо больше, чем кто-либо!

— Одну из своих любовниц? — я торжествующе улыбаюсь, замечая, как искривляется его лицо. Похоже, брат — его больное место, и я невольно вспоминаю Каэдэ. Неужели все младшие братья так похожи друг на друга? Как же… жалко это выглядит.

— Своего учителя! — шипит Сенджу. — Я знаю, в вашем клане этот статус ничего не значит, но для всех нас это важнейший человек после родителей и братьев!

Я замираю, чувствуя, как где-то внутри разливается сладкое чувство предвкушения. Если догадка, мелькнувшая у меня несколько минут назад — это правда, то…

— Учителя? — я стараюсь говорить как можно небрежнее. — Это не тот ли сумасшедший, который посмешил нас всех своими глупыми предсказаниями?

Он снова дёргается, и я чувствую такое же удовольствие, как в те минуты, когда проворачивал катану в груди своих врагов, превращая их тела в кровавое месиво.

— Он был рядом с ним с самого детства, — выдыхает Сенджу, отвернувшись. — Хотя кому я это говорю — тебе, которому плевать даже на родного брата?

Я на секунду зажмуриваюсь — пока он не видит.

Кусается, щенок.

Нет, не время отвечать.

— Мой брат мёртв. Как и учитель твоего брата. Оба погибли в огне того пожара. — Я внимательно вглядываюсь в лицо Сенджу, чтобы заметить малейшее изменение, однако он никак не реагирует. Или он первоклассный актёр, или же Хаширама не сказал ему, что действительно случилось с тем стариком. И я больше верю во второй вариант. — Не будем трогать покойников.

Он смотрит на меня как-то странно, а потом внезапно прищуривается и тут же жестоко улыбается.

— Боишься, что брат будет являться тебе по ночам? Не от этого ли твоя бессонница, а, Мадара?

У меня нет бессонницы.

— У меня нет бессонницы!

Пожалуй, получилось слишком резко.

Сенджу смеётся. Его настроение меняется от ярости к веселью с поразительной быстротой.

— Откуда ж тогда глаза, как у стареющей панды?

— Мне пора, — говорю я холодно. — Поскольку твой брат не хочет меня видеть… точнее, ты не хочешь, чтобы я видел его. Однако моё предложение остаётся в силе. К чему ругаться, раз уж мы в союзе?

— Копи деньги, Учиха, — он хлопает ладонью по сумке на бедре, в которой выразительно звенят медяки. — И тогда, возможно, ты сумеешь как-то протянуть после того, как я соглашусь на твоё любезное приглашение угостить меня вкусным обедом с дегустацией изысканных сортов саке в лучшем столичном заведении.

***

Вечером я возвращаюсь к себе. Именно к себе — в мой погоревший, полуразрушенный дом, в котором едва успели перестелить пол и заменить крышу. Будь у меня такой роскошный особняк, как у Сенджу, возиться бы пришлось гораздо дольше. Однако большую часть жизни я провёл в походах и в благоустроенных хоромах не нуждался.

Здесь до сих пор воняет гарью, а от дыма, которым пропитался воздух, слезятся глаза, но мне плевать. Сегодня я переночую здесь — к чёрту бесполезные свитки. И пусть мне явится хоть десять привидений братца, я буду спать спокойно.

Мальчишка Сенджу может подавиться своими словами.

В комнате Каэдэ — нашей с ним бывшей комнате — пусто, и только в углу беспорядочно свалены в кучу вещи, относительно не пострадавшие от огня.

— Кацуро!

Он возникает возле дверей, но почему-то не переступает через порог.

— Принеси-ка мне сюда футон.

— М-мадара-сама, вы будете спать здесь? — произносит он голосом, наполненным глубоким ужасом.

— А что?

— Н-но… такое время…

В нашем клане считают, что в часы между полуночью и полчетвёртого души тех, кто погиб несправедливо, возвращаются в места своей смерти. Ха. Единственное приведение, которое я видел в жизни, было результатом гендзюцу, и чёрта с два я поверю в эту глупейшую легенду.

Я повторяю свой приказ Кацуро; он возвращается с футоном и чуть не роняет его на меня — от паники у него трясутся руки. Я вспоминаю ещё одно суеверие — в эти часы нельзя оставаться дольше нескольких минут в тех местах, куда предположительно явились призраки, иначе они утащат тебя за собой в Царство Мёртвых. Похоже, мальчишка свято в это верит.

Я ухмыляюсь — это может быть забавно.

— Останься здесь со мной.

— Н-но…

Мне жаль, что здесь темно, и я не могу видеть искаженного страхом лица мальчишки, однако его дрожащий, сдавленный голос является неплохой заменой. Вот так-то: готов выслуживаться — терпи и то, чего бы никогда не сделал по собственной воле. Или он осмелится нарушить приказ и, быть может, навеки впасть в опалу?

…Он не решается. Будь он умнее, понял бы, что теперь я стану презирать его ещё сильнее, но он глуп.

— Давайте я зажгу светильники!.. — произносит он умоляюще и кидается в сторону дверей.

Я останавливаю его движением руки.

— Нет. У меня болят глаза, мне необходима полутьма. Садись и расскажи мне что-нибудь.

— Рассказать?.. — переспрашивает он, чуть не плача. — Что именно, Мадара-сама?

— Ну… Что в мире происходит. Ты же вечно вертишься повсюду и собираешь слухи.

Несколько минут он борется с отчаянием и даже говорить толком не может, а потом, пересилив себя, поднимает голову.

— Двенадцатого числа даймё устраивает большой праздник по случаю рождения наследника, — сообщает он несчастно. — Он продлится немногим меньше недели… К нему же будет приурочена весенняя ярмарка. Приглашены главы всех кланов.

— Праздник? — я морщусь. — Нет, к чёрту, не пойду.

— Но, Мадара-сама… Вы же сами говорили, что у Сенджу считают, что мы забыли о традициях!.. Игнорировать торжества у даймё — значит подтверждать это мнение! — он внезапно оживляется, и его голос становится взволнованным. Видимо, желание попасть на праздник перевешивает в нём страх перед призраками. Надеется, что в награду за сегодняшние мучения Ками-сама смилостивится над ним, и я возьму его с собой?

Жалкое ничтожество. Мне надоело с ним забавляться.

— Иди.

Он вздрагивает и пару секунд колеблется. Потом поспешно кланяется и бежит к выходу.

Я раздвигаю сёдзи, чтобы в комнату проникал воздух, и неторопливо стелю футон. Потом вытаскиваю из груды вещей в углу подпаленное одеяло и усмехаюсь. Так Каэдэ хранил его? Забавно. Он ещё в детстве вечно прятал что-то по углам, думая, что я не замечаю. Я замечал, просто мне было неинтересно. Хотя иногда шутки ради я как бы случайно находил «сокровища» братца и смеялся над его смущением.

Что ж, братик, признаю: повзрослев, ты научился прятать лучше.

Я заворачиваюсь в одеяло и закрываю глаза.

…

Белые хлопья падают мне в лицо, и сначала мне кажется, что это рис — я ловлю их обледеневшими пальцами и пытаюсь запихнуть в рот. Мы не ели ничего неделю — или две — я давно потерял счёт времени я живу от одного приступа лихорадки до другого.

А потом снова остаётся только жар, терзающий меня изнутри. Когда боль прекращается, вместе с ней уходят и остальные ощущения, и я лежу, не чувствуя ни своего тела, ни земли под собой. Белые хлопья кружат в воздухе, и я завороженно слежу за их медленным танцем. Снег укрывает меня, словно одеялом; я засыпаю. Когда меня касаются, вырывая из забытья, тёплые руки — руки, которые я ждал так долго — мне кажется, будто меня хватают раскалёнными щипцами.

— Ты что здесь делаешь?.. Зачем вышел на мороз?! — в отчаянии шепчет брат, перетаскивая меня обратно в дом.

— Ты ушёл!.. Ты бросил меня умирать одного! Я ненавижу тебя! Ненавижу за всё!.. — пытаюсь крикнуть я, как только удаётся разжать замёрзшие губы, но у меня получается лишь сдавленный шёпот.

— Прости меня, — Каэдэ прижимает меня к себе, целует в лоб, старается отогреть дыханием скрюченные от холода пальцы. — Прости, прости, прости, прости…

— Это ты виноват!..

— Я знаю. — По его щекам струятся слёзы. — Я всё исправлю, обещаю тебе, обещаю!..

Он принёс какой-то еды, он кормит меня с рук, точно животное; я глотаю, не чувствуя вкуса и насыщения.

— Холодно! Мне холодно!..

Брат укрывает меня одеялом; он где-то стащил его — дома не осталось никаких вещей, нам всё пришлось продать. Мы не привыкли жить без родителей, которые заботились о нас, мы не знаем, где брать деньги. Я всё болею и болею, ни о каких сражениях и речи нет, а брат не может оставить меня одного; на дворе зима, и помощи ждать неоткуда. Мы были нужны клану, когда в нас видели двух гениальных детей, но теперь я умираю, и о нас забыли все.

Я кутаюсь в лоскутное одеяло, но оно не помогает — здесь, в доме, температура не намного выше, чем на улице. Меня трясёт от холода, просто колотит, и Каэдэ раздевается, проскальзывает под одеяло, обнимает меня, пытается согреть. Он тёплый; я цепляюсь за него, как цепляюсь за саму жизнь, я не хочу умирать. Мы спим вместе, прижавшись друг к другу; жаркое, прерывистое дыхание брата жжёт мне шею, его отросшие волосы щекочут мои плечи.

Наутро он снова собирается уходить.

— Нет!!! — кричу я в ужасе, когда сквозь горячечный туман замечаю, как он раздвигает сёдзи. — Не уходи, не бросай меня тут! Каэдэ!..

— Потерпи немного, — умоляет он, кинувшись ко мне. — Чуть-чуть. Я вернусь, я вылечу тебя, уже совсем скоро!..

Сквозь раскрытые двери в комнату намело снега, и теперь он медленно истаивает в лужицу мутной воды, растекающейся по полу во все стороны и подбирающейся к моему футону.

На улице метель.

…

— Кацуро!

Я ненавижу эти воспоминания. Наверное, они достались мне с глазами братца, потому что сам я давным-давно всё позабыл. Думал, что навсегда.

— Да, Мадара-сама?.. — бормочет он сонно и испуганно, появляясь на пороге.

— Принеси мне бутылку саке!

— В такое время?! Но Мадара-сама, у нас ничего не осталось, а все трактиры после пожара…

Я ударяю кулаком по стене.

— Ты слышал, что я сказал?! Достань мне её, откуда хочешь!

— Д-да…

Через полчаса он действительно является с бутылкой саке, и мне плевать, где он её взял — хоть бы для этого ему пришлось продать душу дьяволу или убить владельца винного магазина.

Я пью прямо из бутылки большими глотками; саке обжигает мне горло, и голову постепенно заволакивает туманом, но я не останавливаюсь до тех пор, пока на донышке не остаётся совсем мало. Тогда я швыряю бутылку в сторону и начинаю рыться в вещах брата.

Его одежда, моя одежда… Я сбежал из этой комнаты на следующий же день после того, как снова смог видеть; я не взял с собой ничего и не появлялся здесь до того самого последнего дня перед пожаром.

Оружие, книги, свитки…

Свитки?

Зачем ему были свитки здесь?

Шатаясь, я выбираюсь на террасу: в саду зажжён фонарь, и в его неровном свете я пробую разобрать выцветшие иероглифы. Перед глазами всё расплывается — тем не менее, я сразу понимаю, что здесь написано.

Неудивительно, что я не нашёл того, что искал, в подземелье храма.

Мой драгоценный братец хранил все свитки, связанные с Девятихвостым Демоном-Лисом, у себя.

Он, что, прятал их от меня?!

Я сворачиваю свитки обратно и с трудом запихиваю их под одежду — руки не слушаются: я пьян, но ещё больше меня трясёт от ярости. Будь Каэдэ здесь, я бы сам придушил его сейчас, ему повезло, что он уже мёртв! Да как он… как он посмел?! А я ещё полчаса назад вздумал жалеть, что… Чёрт побери!

Впрочем… там много интересного, в тех свитках… Я смогу…

Я спотыкаюсь обо что-то по дороге обратно и растягиваюсь на полу. У меня уже нет сил подняться, я даже веки-то разлепить не могу, да и какого чёрта я должен бороться с собой? Я столько дней не спал.

В раздвинутые сёдзи дует ветер, и я шарю рукой вокруг себя, но одеяло далеко.

Проклятье, как же я ненавижу тебя… братик…

***

Когда я делаю попытку приоткрыть глаза, их сразу же ослепляет ярким солнцем, и я решаю отказаться от этой затеи. По комнате кто-то ходит, и это мне не нравится, хоть я и не совсем понимаю, почему. В голове вертятся обрывки мыслей, но сил собрать их воедино не хватает.

— Холодно… — бормочу я, морщась от порывов ледяного ветра. — Какого чёрта ты раскрыл двери и отобрал у меня одеяло? Хочешь, чтобы я опять простыл?

Чья-то тень загораживает от меня солнце, больно бьющее по глазам даже через сомкнутые веки, и рядом раздаётся громкий хохот.

— Может, ещё попросишь тебя согреть?

Я вздрагиваю и открываю глаза.

— Нда… — сочувственно произносит младший Сенджу. — Это таким образом ты пытался избавиться от бессонницы?

Он стоит прямо надо мной, держит в вытянутой руке бутылку из-под саке и щурится, разглядывая остатки жидкости на донышке.

Я резко сажусь на пол, чуть не сбив его с ног.

— Ка…

Я хочу сказать «какого чёрта», но резкий приступ тошноты заставляет меня зажать ладонью рот. Определённо, вылакать столько саке на пустой желудок было не лучшей идеей.

— Ой, нет, нет, нет! — кричит он с притворным испугом. — Если ты собираешься блевать, то лучше предупреди меня сразу! А то я ведь и в обморок могу упасть! Некоторые от вида крови сознание теряют, а я…

Мне бы хотелось убить его, но пока что я умираю сам — от дикой головной боли, от тошноты и от рези в глазах.

— Зато ты можешь гордиться собой, — сообщает Сенджу, хлопнув меня по плечу. — Запах перегара в твоём доме перебил запах дыма! Помочь тебе освежиться? Если что, у меня в запасе есть несколько водных техник. Утренний душ, не доходя до ванной комнаты, ммм?.. Подумай, какой сервис я тебе предлагаю, Учиха! К тому же бесплатно!

Я отталкиваю его руку, которую он заботливо протягивает, чтобы помочь мне подняться, встаю на ноги и прислоняюсь к стене.

— Что тебе здесь нужно?

Я жду очередной идиотской шутки, но он отвечает наконец-то серьёзно:

— Пришёл передать тебе кое-какие вести.

— Мог бы послать кого-нибудь.

Сенджу фыркает.

— Пфф! Я же не ты, чтобы посылать людей и позволять им возвращаться ни с чем! Когда мне нужно, я прихожу сам, и нет того, кому бы удалось мне помешать. Это, если что, я предвосхищаю твой вопрос «кто тебя сюда впустил?», — добавляет он, ухмыльнувшись.

— Ну давай уже, говори, что имеешь. — Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закончить фразу словами «и убирайся», но мои усилия оказываются напрасными — он всё равно догадывается.

— Нет, это не я уберусь, а ты пойдёшь со мной. У моего брата для тебя новости.