Здесь тихо, и это хорошо: мне надоело бесконечное перешёптывание знахарей у моей постели. Они старались говорить неслышно, но я всё равно понял: они считают, что я не дотяну до утра. А я думал… что мне ещё столько…

Сенсей сказал, что я не умру. Что проживу ещё много лет и стану главой клана и великим предводителем. Мне так хочется в это верить, но ведь все остальные говорят, что я… Все, все, даже Иккей, а он никогда не ошибался в своих диагнозах.

Мне хочется ещё разок услышать эти слова. Узнать, что я не напутал. Ведь, может, и не было никаких слов?.. А если мне это приснилось, привиделось в лихорадочном бреду?

— Сенсей!..

Я чувствую прохладную руку у себя на лбу, и головная боль отступает — медленно, как будто нехотя подчиняясь движениям пальцев, выводящих причудливые узоры на моей коже. Саюри?.. Я помню огонь; она же должна была уехать, забрав ребёнка, они должны быть в безопасности!

— Саюри! Зачем ты вернулась, ты…

— Нет, нет, это не Саюри.

Голос… смутно знакомый.

Я заставляю себя приоткрыть глаза; здесь очень темно, и мне не удаётся толком разглядеть человека, склонившегося надо мной — черты его лица расплываются, я вижу лишь чёрные волосы. Не понимаю.

— Тогда кто?

Пальцы продолжают скользить по моей коже, как будто рисуя невидимую картину.

— Каэдэ.

Наверное, я брежу. Не знаю никаких Каэдэ. Откуда в моём доме посторонний? Я ведь давно отказался прибегать к помощи лекарей-шарлатанов, которые столько раз предрекали мне неминуемую кончину. Какими бы опасными ни были раны, мне достаточно моей жены и моего желания выздороветь. Это решает всё.

— Какой ещё Каэдэ?

— Учиха Каэдэ.

Учиха…

Приподнимаюсь на подушках и заставляю себя сфокусировать взгляд. Глаза понемногу привыкают к темноте, и я различаю повязку на его лице.

— Ты брат… — мне не удаётся закончить фразу, поскольку я внезапно понимаю, что не могу вспомнить имени человека с копной густых непослушных волос, огромным самомнением, отсутствием принципов и силой, не поддающейся никакому рациональному объяснению.

— Брат, — кивает он и чуть улыбается. — Его зовут Мадара, Сенджу.

Я неожиданно чувствую себя очень глупо. И, наверное, это означает, что мне стало лучше, потому что пять минут назад я мог чувствовать только одно — боль. Но всё равно.

— Кажется, я говорил, что не позволю ни одному из Учиха прикоснуться ко мне, — холодно говорю я и сжимаю его запястье, заставляя отвести руку.

— Кажется, ты говорил это не мне, — откликается он с улыбкой и высвобождает руку.

Не ему. Ах да, Мадара.

Мадара пытался меня убить.

— Я не собираюсь оставаться здесь ни минутой дольше.

Учиха вздыхает и терпеливо говорит:

— Сенджу, это твой дом. Ты сам привёл меня сюда. Ещё два дня назад.

Таким тоном я в детстве объяснял брату, что не надо тянуть в рот ягоду с первого попавшегося кустарника, потому что она может оказаться ядовитой. Со мной таким тоном — тоном человека, который знает больше, чем я, — никто не разговаривал… уже лет десять, пожалуй.

Я снова откидываюсь на подушки, почувствовав слабость, и пробую восстановить в голове цепочку событий. Я плохо помню, как мне удалось преодолеть расстояние от ворот до дверей дома, но, кажется, я рухнул в обморок в ту же секунду, как переступил через порог.

Я оглядываюсь по сторонам.

— Нориаки вернулся? Почему мы в его комнате?

— Я не знал, где твоя.

— Хочешь сказать, что это ты дотащил меня сюда?

Наверное, его задевает недоверие, сквозящее в моём тоне, потому что последовавший с его стороны смех кажется неестественным.

— Я что, выгляжу таким слабым? Ты сам сказал однажды, что я сильнее брата. …Был, — добавляет он, помолчав. — Но всё-таки потеря зрения не превратила меня в девушку. Мне пришлось несколько раз пройти туда и обратно до ближайшей комнаты, чтобы запомнить дорогу; тем не менее, всё это было не так уж сложно.

— Зато бессмысленно, — я пожимаю плечами. — Я не из тех, кому для выздоровления необходима мягкая постель.

— Сенджу, — он снова улыбается. — Я верю, что ты охотно пролежал бы сутки на деревянном настиле возле порога. Однако лично мне не хотелось спать рядом на полу, а оставить тебя одного, чтобы наутро найти труп, я тоже не мог.

Я вздрагиваю.

— Уже сутки прошли?

— Да. У тебя очень опасные раны. Как ты их получил?

Мадара пытался меня убить.

Я прикрываю глаза и думаю о видении, вернувшем меня на несколько минут в далёкое, полузабытое прошлое. Невыносимо жаркое лето, лица знахарей, на которых написаны обречённость и вежливое сочувствие, трёхлетний брат, спасая которого, я попал в когти зверя.

— Зверь-демон.

— Вот как, — он опускает голову и молчит какое-то время. — А… о моём брате по-прежнему ничего неизвестно?

— Пока нет.

— …Понятно.

Вздохнув, он поднимается и подходит к распахнутому окну. Похоже, за эти сутки он сумел запомнить расположение предметов в комнате и теперь довольно быстро передвигается. Не видя его лица, я мог бы даже забыть о том, что он слеп.

Я смотрю на него со странным чувством.

За время, что мы разговаривали, на небе успела взойти луна, и в её мягком, фосфоресцирующем свете всё кажется каким-то нереальным и нелепым.

— Но тебе лучше? — внезапно спрашивает он, отворачиваясь от окна.

— Да.

Он садится на пол и прислоняется к стене.

— Я рад… Я не был уверен, что у меня получится — давно не использовал эти техники. Вот только эффекта их хватит ненадолго. Я мог бы… — он замолкает, как будто сомневаясь, а потом внезапно меняет тему: — Скажи, Сенджу, какой у тебя тип чакры?

— У меня две стихии — вода и земля. Это имеет значение?

Он игнорирует мой вопрос.

— В саду есть пруд?

— Есть. Но объясни мне, что…

— Мне нужно туда, — перебивает он и резко поднимается на ноги.

Я тоже встаю с кровати и чувствую себя непривычно слабым — не только потому, что еле держусь на ногах; мне слишком странно не ощущать обычного контроля над ситуацией. А вот ему всё это, наверное, напоминает о временах, когда они вдвоём с Мадарой решали судьбу всего клана. Такая сладкая иллюзия того, что от него по-прежнему что-то зависит… Сколько он отдаст, чтобы продлить её хоть ненадолго?

Я наблюдаю за ним из комнаты: его походка меняется по мере приближения к дверям — становится всё неувереннее. Добравшись до выхода в сад, он замирает. Потом делает шаг вперёд и чуть не падает, споткнувшись на пороге.

Упрямый. Истинный Учиха.

Он не имеет ни малейшего понятия о том, где расположен пруд, он не был в саду ни разу, и, тем не менее, не стал спрашивать, как добраться, рассчитывая справиться своими силами. Жалкие остатки раздавленной гордости…

Я прохожу той же дорогой — медленно, придерживаясь рукой за стену, и сам похожий в этом на слепого — и догоняю его уже на одной из каменных дорожек, проложенных среди травы. Он оборачивается на звук шагов и приоткрывает рот, намереваясь что-то сказать, но я, не говоря ни слова, беру его под локоть и резко толкаю вперёд.

— Здесь. — Я нарушаю молчание, только когда мы добираемся до пруда.

Он опускается на колени и зачёрпывает руками воду. Я тоже сажусь на землю и удивлённо смотрю на него, застывшего в странной позе: опущенная голова, напряжённые плечи, ладони, сложенные чашей.

Он не шевелится бог знает сколько времени. Со своей способностью не подавать так долго признаков жизни он был бы идеальным шпионом и асассином — убийцей, который не оставляет следов. Да он и был, наверное, хотя в его клане больше ценят грубую силу.

Я сам как будто начинаю засыпать, смотря на него, и в чувство меня приводит лишь громкий всплеск.

Учиха тяжело дышит, согнувшись и упираясь руками в землю; вода в пруду покрыта лёгкой рябью.

— Сенджу… — у него голос смертельно усталого человека, однако на лице — улыбка. — Можешь применить какую-нибудь простую технику, использующую те элементы, которыми ты управляешь?

Пожав плечами, я складываю печати. Он делает то же самое и придвигается ко мне.

— А теперь дай руку.

Не вижу смысла сопротивляться.

Его пальцы чуть светятся в темноте — зеленоватым на той руке, в которой он держит мою, и светло-синим — на другой. И это значит, что он…

— Подожди. У тебя, что, те же стихии — вода и земля?

Он отрицательно качает головой, и я внезапно всё понимаю.

— Но… это невозможно. Так не бывает.

Учиха улыбается и ничего не отвечает.

— Ты можешь менять по желанию свой тип чакры?

Он начинает водить по моей руке пальцами и тихо говорит:

— Когда у больного или раненого и того, кто лечит, совпадает тип чакры, эффект от медицинских дзюцу удваивается. Я попросил тебя применить какую-нибудь технику и сделал то же сам, чтобы родственные стихии пришли во взаимодействие — это облегчит мне задачу.

Я наблюдаю за тем, как мелкие порезы на моей коже затягиваются, а царапины и вовсе исчезают, словно сгорая в голубоватом свечении его чакры.

— Я понял. Но ты не ответил на мой вопрос!

Хотя не то чтобы я очень сомневался в своей догадке.

— Учиха. — Я перехватываю его правую руку и сильно сжимаю запястье. — Где ты этому научился?

Он чуть вздыхает.

— Я не учился. Мне… нам, нам с братом, с рождения было даровано многое.

Ах вот оно что.

— В самом деле? Так вся его сила отсюда? Особенная чакра, да? Я знал.

Он выглядит так, как будто я его ударил.

— Не только. Поверь, Сенджу, не только, — наконец, произносит он, низко опустив голову.

Какое-то время мы молчим оба, а потом я чувствую резкий приступ головокружения и сползаю на траву. Боль, отступившая на предыдущий час, внезапно возвращается, и я с трудом сдерживаю крик. Он поднимает голову, прислушиваясь к шорохам.

— Тебе хуже?

Я ничего не отвечаю, но всё должно быть понятно по моему дыханию.

— Я… сейчас.

Сквозь пелену, застлавшую глаза, я смотрю, как он развязывает пояс, сбрасывает косоде и подворачивает штаны до колен. Потом, чуть помедлив, снимает повязку, одновременно распуская волосы и наклоняя голову, чтобы они упали на лицо, — наверное, ему не хочется, чтобы я видел его уродство. Но это бессмысленная предосторожность: у меня перед глазами всё плывёт.

Он опускает руки в пруд, нащупывая дно, и погружает лицо в воду. Вероятно, чакры, сконцентрированной в прошлый раз, ему недостаточно, и восполнить её проще всего таким образом — коленями на земле, лицом в воде.

Любые типы чакры. Неслыханные возможности. Знал ли он о них, будучи частью клана, который не интересуется ничем, кроме завоеваний и грубой силы? И так ли уж важно, что он слеп? Даже наоборот: отсутствие возможности видеть делает его неуязвимым для гендзюцу. Он был бы идеальным противником своему брату, зная все его слабости и обладая защитой от его главного оружия. Я мог бы…

Луна заливает мерцающим светом его длинные, ниже пояса, волосы, частью рассыпавшиеся по голой спине, частью плывущие по воде. Волосы такие же, как у его брата.

Мадара пытался меня убить.

Боль то накатывает, то отступает, и в перерывах между её приступами я думаю и вспоминаю.

— Повтори, что ты сказал?!

У мальчишки, стоящего передо мной, растрёпанные чёрные волосы, горящие тёмные глаза и совершенно дикий взгляд.

Я складываю руки на груди и холодно произношу:

— Я сказал, что в этом лесу два дня назад проводили облаву, и непонятно, откуда здесь взялся драный волчонок. Из недобитых, что ли?

Он дрожит от ярости и кидается на меня, против воли подтверждая сравнение.

— Ты разговариваешь с будущим главой клана, понял?! — шипит он, вцепившись в ворот моего косоде.

Я с демонстративной брезгливостью отцепляю от себя его руки и усмехаюсь:

— С вожаком стаи, ты имеешь в виду?

…Меня учили совсем не так разговаривать с незнакомцами, какими бы жалкими они ни казались с виду. Однако я слишком растерян и больше всего боюсь, что он это заметит. Я не теряю хладнокровия ни в одной самой опасной битве — вот только мне пятнадцать лет, и сейчас рядом со мной девушка. Родители сказали, что это дочь знатного человека из союзного клана, и, если она мне понравится, её отдадут за меня замуж. Они даже пошли против всех правил и устроили нам встречу наедине, поскольку считали, что мы должны узнать друг друга лучше, прежде чем принимать такое решение.

За свою жизнь я убил сотни воинов, однако коленки у меня трясутся хуже, чем в тот день, когда я проводил первый показательный поединок на глазах у отца. Я в жизни не общался с девушкой, я не представляю, о чём с ней говорить, я стесняюсь желаний, возникающих у меня при случайном взгляде на вырез её кимоно. Полчаса, проведённые вместе, превратились в настоящее мучение, и надо же было такому случиться, чтобы ко всему прочему нас застал какой-то мальчишка из чужого клана и тут же начал насмехаться!

— Попробуй сразиться со мной, и посмотрим, что ты скажешь после этого! — выдавливает он сквозь зубы, отступая на несколько шагов, и его глаза внезапно вспыхивают алым.

К своему стыду, я чувствую облегчение и чуть ли не благодарность — сражаться я умею куда как лучше, чем поддерживать разговор с девушкой, которая должна стать моей невестой. К тому же, мысль о том, что я размажу этого наглеца по траве на глазах у Саюри, приносит мне некоторое удовлетворение.

— Хорошо, — откликаюсь я и нарочито медленно обнажаю катану. — Скажи мне своё имя, и я даже буду настолько благороден, что сообщу твоим родителям о твоей безвременной кончине.

— Учиха Мадара, — бросает он небрежно. — Родителей у меня нет — только брат. И он единственный, кому под силу меня победить, так что попридержи язык, если не хочешь лишиться возможности когда-нибудь завершить то, ради чего уединился в лесу со своей девчонкой!

У меня перехватывает дыхание от такого нахальства. Я бросаюсь к нему… и тут же обнаруживаю, что не могу пошевелиться.

Он довольно смеётся.

— Никогда не сталкивался с действием шарингана, недоумок?! А я тебе сейчас кое-что покажу…

Я пытаюсь отвести взгляд от его глаз — и не могу. Исходящее от них алое сияние как будто затопляет всё вокруг, и я внезапно вижу перед собой точную копию Саюри. Она соблазнительно улыбается, облизывает губы и начинает развязывать пояс своего кимоно. Я вздрагиваю и чувствую, как по щекам разливается густой румянец.

— Твоя смерть будет сладкой, красавчик, — издевательски произносит Учиха и приставляет катану к моей шее.

— Хаширама!..

Саюри хватает меня за руку, и это простое действие вдруг разбивает действие техники. Похоже, он — черноволосый волчонок — не ожидал такого тоже. Он хлопает растерянно глазами, и я, дрожа от ярости, набрасываюсь на него.

Тот стыд, который он заставил меня испытать, придаёт мне сил, и исход поединка уже предрешён — несмотря на то, что мой противник отчаянно сопротивляется.

В конце концов, я складываю несколько печатей, и древесные побеги опутывают мальчишку с ног до головы. Управляя ими, подвешиваю его вниз головой на ветке ближайшей сосны и холодно усмехаюсь.

— Пожалуй, я не буду тебя убивать. Повиси так; а если захочешь есть и пить — создай себе иллюзию накрытого стола.

Его лицо искривляется от бешенства.

— Пойдём, — говорю я Саюри и поворачиваюсь к нему спиной.

— Стой, ты, ублюдок!

Я качаю головой.

— Боюсь, я не соглашусь тебя отпустить, даже если ты будешь молить меня об этом со слезами на глазах.

— Скажи мне своё имя!..

Пару секунд я сомневаюсь, но потом всё-таки бросаю через плечо:

— Сенджу Хаширама.

— Сенджу Хаширама, я ещё найду тебя! — кричит он чуть ли не на весь лес, но я даже не оглядываюсь.

— Шаринган… — сенсей задумчиво теребит бороду, когда я рассказываю ему о случившемся. — Я слышал о таком. С иллюзиями трудно бороться, особенно если они отражают то, что давно волнует душу.

Я снова краснею, вспоминая увиденное, и отворачиваюсь.

— Но как-то же можно! Не смотреть в глаза — и всё.

Учитель усмехается.

— Закрыть глаза — тот выбор, который ты можешь сделать в любой ситуации. Но это слишком просто.

— А есть другой способ?

Он поднимается с места, шевелит угли в костре, закуривает трубку и долго созерцает небо. И только потом говорит:

— Скажи, Хаширама, когда ты долго глядишь в пропасть, появляется ли у тебя ощущение, что не только ты смотришь на неё, но и она — на тебя?

Я недоумённо киваю.

— Вот мой ответ на твой вопрос.

Ты редко говорил мне что-то прямо, сенсей, и это заставляло меня думать, искать ответы самому. Вот только не уверен, что все те, что я нашёл — правильные…

Значения слов о пропасти я не понимал до позавчерашнего дня.

— Скорее всего, твой брат жив, — сказал я Учихе, когда мы возвращались с берега. — Кто смог бы противостоять ему? Мне удалось выбраться из его гендзюцу с большим трудом, а меня называют сильнейшим воином во всех известных странах. Я говорю это не из желания похвалиться — надеюсь, ты понимаешь.

Он покачал головой.

— Использование любых сильных техник не менее опасно для того, кто их применяет. Ты должен знать.

— И в чём же опасность гензюцу, доступных шарингану? — спросил я осторожно.

— Они как обоюдоострый меч. Гендзюцу делают сознание уязвимым, — ответил он, слишком потерянный в сомнениях и страхах за брата, чтобы задуматься, с какой целью я мог задать такой вопрос.

Выбраться из гендзюцу без чьей-либо помощи непросто: необходима железная сила воли и умение сконцентрироваться.

Однако если это же умение использовать с другой целью — сосредоточившись не на желании разбить технику, а на противнике, который в этот момент становится наиболее уязвимым — можно добиться ошеломительных результатов.

Позавчера я позволил Мадаре проникнуть в своё сознание — лишь для того, чтобы ответить ему тем же. Обычно техники, которые позволяют читать мысли, совершенно бесполезны — любой человек, даже во сне, даже под гипнозом, бессознательно защищается от них. Но не тот человек, который снимает все защиты, чтобы использовать освобождённую силу для нападения.

…И я увидел много интересного.

«Я узнаю, что за демона боятся в клане Сенджу. И тогда мы посмотрим, как ты запоёшь, Хаширама».

«Я хочу знать, о чём ты боишься вспомнить».

Я никогда не сомневался в его подлости. К тому же, это обычное дело — искать у противника слабые места, чтобы ударить по ним в нужный момент. Пусть даже на бумаге этот противник значится союзником.

Но…

«Я рад, что он существует».

Перед глазами всё плывёт, и боль такая сильная, что я стараюсь даже не дышать. Я весь горю и будто нахожусь внутри огромного раскалённого колокола: любое движение одновременно обжигает меня и создаёт в ушах невыносимый звон.

Откуда-то сверху течёт вода, и её капли кажутся мне расплавленным железом.

«Стой!!! Стой, не убивай его!.. Остановись, я не его имел в виду! Остановись, я приказываю тебе!» — внезапно вспоминаю я то, что услышал перед тем, как в первый раз провалился в темноту. После того, как Мадара набросился на меня, как безумный, применяя все известные и неизвестные мне техники, и я не смог ему ничего противопоставить.

Он не хотел меня убивать.

Он просто сумасшедший.

Что ж, это ещё хуже.

Я вижу бледное лицо склонившегося надо мной человека и поднимаю руку, дотрагиваясь до его щеки.

— Мадара, я…

Ты постоянно говоришь мне слова о дружбе, и я никогда не верил в них, а они оказались правдой. Правдой, несмотря на остальное.

Но…

— …постарайся! — я слышу голос как будто издалека. — Любую простую технику — иначе я не смогу ничего сделать. Не смогу без твоей помощи, слышишь?

Помощь…

Когда брату было четырнадцать, мы серьёзно поссорились из-за его очередной безумной любви.

Муж девушки, которая, вдобавок, была старше Нори лет на десять, прознал об их романтических встречах и увёз её подальше — к своим родителям из другого клана. Брат неистово страдал, и я решил утешить его обещанием, что через полгода он не вспомнит даже имени своей возлюбленной.

Он оскорбился, пришёл в бешенство, и заявил, что я ему больше не брат, и что он немедленно уезжает искать её и больше не вернётся.

Я сказал, что он может делать всё, что хочет.

Он остался, но за следующие три недели ни разу не заговорил со мной.

— Попроси его помочь тебе в чём-нибудь, — посоветовал мне сенсей, когда я рассказал ему обо всём, порядком подустав от холодной войны, объявленной мне братом. — Ничто так не сближает, как совместная деятельность, нацеленная на общий результат.

Наутро я нашёл Нори.

— Если поможешь мне отстроить заново домик для слуг, сгоревший прошлым летом, я отдам его тебе, и нам больше не придётся делить одну комнату, — предложил я ему.

Он согласился.

— Ну что, ты больше не хочешь уехать? — спросил я его, когда всё было готово.

— Нет, — Нори улыбнулся. — Мне жаль оставлять то, что я построил. И я хочу уже пожить в отдельном доме, наконец!

— Нори, я…

…

Я не могу позволить тебе разрушить то, что я построил, Мадара.

…

Холодные, мокрые пальцы Учихи Каэдэ скользят по моей коже, вытаскивая меня из глубин адской боли и омута смешавшихся воспоминаний.

— Он великодушен по отношению ко мне.

Он любит своего брата.

— Он плакал и не мог успокоиться, пока я не пообещал отнести его к тебе. И он, кажется, понял! Умный малыш, весь в меня.

Я люблю своего брата.

— Я спас тебя!.. Ты видишь это?! Я остановил действие собственной техники, чтобы ты остался жив!

«Я рад, что он существует».

— Прошу тебя об одном — остерегайся врага с чёрными волосами и алым взглядом, который захочет стать тебе другом и принесёт несчастье твоему роду.

В его душе царит хаос, который рано или поздно вырвется наружу, и Мадара начнёт крушить всё на своём пути. Теперь я знаю, как это выглядит — на моём теле добавилось с десяток новых шрамов.

— Я действительно хотел быть твоим другом… хочу.

— Сенджу… Что с моим братом?

Я давно уже избавился от угрызений совести.

И если использовать против него его же брата — это единственный способ…

Не «если». Он единственный.

Я уничтожу Мадару — пока он не уничтожил меня.

***

Когда я окончательно прихожу в себя, на небе занимается рассвет. Учиха еле дышит, но вид у него довольный. Он выглядит сейчас более живым, чем когда-либо. Я знаю: ощущение того, что ты необходим и без тебя не справятся, даёт такое. Он будет мне благодарен. И за эти слова тоже:

— Я потрясён.

Он отворачивается.

— Пойдём обратно, Сенджу.

Мы добираемся до дома, однако на веранде он неожиданно останавливается.

— Иди… — бормочет он, ухватившись за перила. — Я останусь здесь.

Я замечаю, что он очень бледен и передвигается с трудом.

— Эти техники отнимают так много сил?

— Нет… Да. Мне нужно побыть на воздухе, я останусь здесь, — повторяет он, опустив голову.

Я пожимаю плечами, сажусь на пороге и прислоняюсь спиной к деревянному столбу, поддерживающему крышу.

Учиха медленно сползает на пол и, наконец, растягивается на настиле, подложив под голову руку.

— Чёрт… — он слабо улыбается. — Кажется… мне всё-таки не удалось избежать участи поспать на деревянном настиле.

Через несколько минут его дыхание выравнивается, и я понимаю, что он спит — или же без сознания. Ветер шевелит его длинные волосы, которые он так и не собрал снова в хвост, и кончики их прядей щекочут мою руку.

Я долго смотрю на него, а потом отворачиваюсь, заметив приближающегося к дому человека.

Нориаки подходит и останавливается в паре шагов от меня.

— С Саюри и ребёнком всё в порядке, — первым делом сообщает он, не дожидаясь моего вопроса.

Я киваю и чуть улыбаюсь, глядя на его нахмуренное лицо.

Мы умеем понимать друг друга без слов, однако сейчас не нужно быть гением или иметь какую-то особенную связь, чтобы догадаться, что именно он хочет знать: «Кто это с тобой сделал?» и «Откуда здесь взялся Учиха?»

— Это было нападение? — спрашивает он одними губами.

Я отрицательно качаю головой.

— Нда. Стоило только отлучиться…

Я усмехаюсь и перевожу взгляд на свои обожжённые руки и заляпанное кровью косоде — по понятным причинам Учиха не стал меня переодевать. Конечно, меньше всего Нори ожидал по возвращении домой застать здесь искалеченного старшего брата и гостя из чужого клана.

— Отдохни после дороги. Со мной всё будет в порядке.

Брат кивает в сторону Учихи и чуть приподнимает брови.

— Он мне нужен, — тихо отвечаю я на незаданный вопрос.

Я расскажу тебе, Нори. Но не сейчас.