Человек, избавленный от чувства вины, живёт счастливым, но часто по ночам его мучает хриплый кашель, похожий на карканье, и о рёбра словно что-то скребётся. Это вылупляется из яйца птенец Кагами. Он питается злобой, обидой и завистью, не сдерживаемыми более отданной Ворону совестью — и растёт внутри человека. В один прекрасный день оболочка становится для птенца тесной, и тогда стальные перья вспарывают тело человека изнутри, и за его спиной расправляются гигантские чёрные крылья. Если испытуемый сумеет выдержать пытку огненной болью, то Кагами возьмёт его к себе в помощники и подарит возможность видеть мучения других людей, чтобы использовать их в своих целях. Однако если он не справится, то крылья за его спиной порвутся, разлетаясь на миллионы перьев, и все они налипнут ему на лицо, застилая глаза — так, что до конца жизни человек будет обречён видеть повсюду лишь тьму, рождённую тьмой его души».

…

«Карасунаки — Плач Ворона — техника, относящаяся к классу гендзюцу, то есть позволяющая воздействовать на сознание и создавать иллюзорные формы. Она доступна человеку, обладающему высшей формой шарингана, и повергает его противника в ужас, материализуя то воспоминание о собственном нечестивом поступке, от которого он больше всего хочет избавиться».

…

Я бы дорого отдал, чтобы узнать, мучают ли тебя угрызения совести, Хаширама.

— Мадара-сама, я подумал, вы голодны…

Кацуро мнётся перед дверью с чашкой риса и бутылкой сливового вина.

Выслуживается.

Я предпочёл бы саке, но тогда есть риск провалиться в сон прямо здесь: за последние четыре дня я спал всего один раз — вчера ночью, да и то ненадолго Если я позволю себе задремать, то проснусь, в лучшем случае, через семьдесят два часа, к тому же, с насморком и больным горлом. Я всегда был склонен к простудам, и несколько дней, проведённых на полу сырого подземелья среди пыли и паутины, вряд ли скажутся на моём здоровье благотворно. Бредовая картина: сильнейший воин клана с кашлем и осипшим голосом, однако техники, залечивающие раны, бессильны против таких банальных болезней. Каэдэ умудрялся лечить меня какими-то своими методами, но теперь… Лучше мне поостеречься, чтобы не выставлять себя перед Сенджу на посмешище.

— Мадара-сама… — снова решается напомнить о себе Кацуро.

Я лениво взмахиваю рукой.

— Давай сюда.

Он разве что не бежит ко мне, подобострастно улыбаясь.

— Я говорил с людьми, как вы просили…

Он вечно боится, что я забыл о собственных поручениях. Ждёт какое-то время, что я напомню, а потом не выдерживает и начинает говорить сам. Этот собачёныш поклоняется мне, словно богу, но считает, что я могу вести себя подобно склеротичному старику.

— Ну и? — я отхлёбываю вина и искоса смотрю на него.

Он настолько примитивен в своём обожании, что я могу ему доверять. По крайней мере, до тех пор, пока он не получит знаков моего благорасположения. Потому что после этого ему непременно рано или поздно захочется доказать, что он лучше меня и может занять моё место.

Вот только со мной этот номер не пройдёт.

— Многие согласны с мнением Сенджу Хаширамы и хотят подождать… — Кацуро втягивает голову в плечи, опасаясь моего гнева за неприятные известия. — Выяснить, какой из кланов ответственен за поджог, и за это время восстановить деревню.

Трусы.

Чёртовы трусы. Так ли уж важно, кто стоит за нападением: другие кланы, Девятихвостый демон-лис, да хоть сам Господь Бог? Когда дома сожжены, а жёны с детьми погибли, разве не время отбросить всё, что раньше сковывало на пути к свободе и силе?

Но нет, появился Хаширама, начал говорить им про восстановление деревни и отдых, и они повелись, точно щенки, идущие за хозяином, который предлагает удобную конуру и вкусный корм. Как будто не знают, что за всё это придётся платить цепью на шее и намордником.

Будь ты проклят, Сенджу.

Почему ты не можешь просто согласиться со мной?!

Два дня назад я думал, что теперь он поддержит мою версию по поводу нападения, не желая распространения слухов о возможной причастности Девятихвостого, но не тут-то было.

Вчера на общем собрании кланов Хаширама затянул прежнюю песню о том, что надо подождать и понять, с какой стороны пришла угроза. И, чёрт бы его побрал, пел он хорошо и складно — люди прониклись.

Он не боится, что я расскажу всем о пророчестве и о том, что он убил человека из собственного же клана?

Пожалуй, думает, что мне не поверят. Для этого я и здесь, в подземелье разрушенного храма — глотаю пыль в попытках разобрать завалы древних свитков, скопившихся за те десятилетия, что клан Учиха переживал расцвет своей мощи и не интересовался собственным прошлым. Если тот старик был прав, и между Девятихвостым и высшим шаринганом существует какая-то связь, я найду об этом упоминания. Я узнаю, что за демона боятся в клане Сенджу. И тогда мы посмотрим, как ты запоёшь, Хаширама.

Конечно, это не тот козырь, который мне бы хотелось выкладывать так скоро, но…

На этот раз будет по-моему, Сенджу.

— Вы нашли то, что искали, Мадара-сама?.. — Кацуро с любопытством тянет тощую жилистую шею в надежде разглядеть символы, которыми испещрён пожелтевший свиток в моих руках.

— Я искал записи, повествующие о древних легендах, только и всего, — холодно отвечаю я, подчёркивая последние слова. — В клане Сенджу поговаривают о том, что наши люди забыли собственные традиции. Мы докажем им, что это не так.

— О, да! — Кацуро с готовностью кивает головой. — Мадара-сама, устройте праздник и пригласите на него Сенджу! Ну… традиционный праздник… с костюмами и… — он пугается собственной инициативы и замирает, виновато и испуганно улыбаясь.

Праздник?

После того, как мы едва разобрались с похоронами?

Я усмехаюсь. Может быть, это и не такая плохая идея. Кажется, мои люди начали забывать о том, что жизнь идёт рука об руку со смертью так же, как счастье — с несчастьем, и пожелали ограничиться первым. Стоит напомнить им.

— Я подумаю, — сообщаю я ошалевшему от радости Кацуро и вручаю ему пустую бутылку с чашкой из-под риса. Потом ещё раз пробегаю глазами по иероглифам, покрывающим свиток.

Эта легенда о Вороне… Я уже слышал её когда-то.

Впрочем, не это сейчас важно.

Я откладываю верхний свиток и внимательно вглядываюсь во второй, лежавший под ним.

Карасунаки, Плач Ворона.

Я и не подозревал до сегодняшнего дня, что в древних текстах содержатся описания стольких неизвестных мне техник. Люди предпочли не тратить время на их изучение и, бросив наследие предков на растерзание сырости подземелья, постепенно забыли о его существовании вообще — я и сам предпочёл. Ибо к чему мне были новые знания, когда огня Аматэрасу хватало для того, чтобы превзойти в схватке любого воина? Однако появился Хаширама, и оказалось, что всё не так просто.

Я рад, что он существует.

***

— Сенджу, почему у меня такое ощущение, что этой ночью ты тоже не спал?

Его полуприкрытые глаза опухли и окружены тенями. Я давно сижу на траве, а он всё ещё стоит передо мной, неестественно сильно выпрямив спину — верный признак усталости и перенапряжения.

Он пожимает плечами.

— Наверное, потому что я действительно не спал.

— И чем же ты занимался? — усмехаюсь. — Твоя жена два дня как в пути, разве нет? Или ты из тех, для кого это лучший повод, чтобы… не ложиться спать?

Выражение лица Сенджу ясно говорит о том, что он не оценил шутку.

— Бессоннице нет дела до того, находишься ли ты в постели один, — холодно отвечает он.

Я прислоняюсь спиной к дереву и поднимаю голову, вглядываясь в небо, виднеющееся в просвете между листвой. Среди ползущих облаков то и дело проглядывает круглая молочно-белая луна — сегодня будет полнолуние.

— Значит, бессонница. Поджидаешь демона Кагами, чтобы он избавил тебя от воспоминаний о совершённых злодеяниях, а, Хаширама?..

Он вздрагивает и смотрит на меня пристально.

— О чём ты?

— Да так. Вспомнил кое-что. Не обращай внимания. — Я потягиваюсь и поднимаюсь на ноги. — Кстати, почему бы нам не устроить небольшой поединок, Сенджу?

— Сейчас?

— Да. А почему нет? Я тоже не спал, причём не только сегодня — так что мы в равных условиях. — Я сбрасываю с себя доспехи, кладу на землю катану, отстегнутую от пояса, и ухмыляюсь, заметив, что он приподнял брови. — Это нам сегодня не понадобится.

— Мадара, кажется, у тебя вошло в привычку планировать наши совместные действия, не спрашивая моего мнения на этот счёт, — замечает он предельно ледяным тоном.

Я отмахиваюсь.

— Да брось ты, не придирайся к словам. И потом, я спросил. — Подхожу к нему и кладу руку на плечо, пытаясь заглянуть в глаза. — Сенджу, не упирайся. Хороший бой лучше всего разгоняет тоску.

— Тоску? — уголки его губ ползут вверх, а выражение лица колеблется между презрением и жестокостью. — Скажешь, что всё ещё тоскуешь по погибшему брату, Мадара?

Я еле удерживаюсь от того, чтобы не вцепиться ему в плечо.

Впрочем, умение находить у противника слабые места и пользоваться ими дорогого стоит, и пока что Хаширама может служить мне учителем в этом деле.

Мне снова вспоминается найденная в свитках легенда: «Если человек сумеет выдержать испытание огненной болью, то ворон возьмёт его к себе в помощники и подарит возможность видеть мучения других людей, чтобы использовать их в своих целях». Может быть, Хаширама и есть один из таких помощников Кагами?

Усмехаюсь и убираю руку с его плеча.

— Кто знает. Так ты поможешь мне избавиться от этой тоски?

— Думаю, избавиться от тоски тебе лучше всего поможет бутылка саке, а вовсе не я.

Чёрт бы его побрал. Предлагая поединок, я совсем не имел в виду словесную дуэль!

— Сенджу… — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. — Я…

— Хорошо, — неожиданно соглашается он, перебивая меня. — Что за поединок без оружия и доспехов ты хочешь?

Отлично. Теперь-то и поглядим, на что способна эта странная техника.

— Твоя сила воли против моего гендзюцу, Хаширама. — Я снова сажусь на траву и смотрю на него с вызовом. — В прошлый раз тебе удалось разбить одну из наиболее сильных техник моего шарингана. Я хочу знать, насколько заблуждаюсь, считая некоторые свои дзюцу непобедимыми. Не хотелось бы, чтобы в бою с настоящим врагом меня ждало открытие.

Чуть помедлив, он тоже складывает на землю доспехи с оружием и садится напротив меня.

— Ну давай. Покажи, на что ты способен.

Я делаю вид, что не заметил лёгкой иронии, сквозящей в этих словах, и придвигаюсь к нему. Кладу обе руки ему на плечи и активирую шаринган.

— Смотри мне в глаза.

Их всех техник, доступных высшему шарингану, Хашираме доводилось сталкиваться только с огнём Аматэрасу и парализующими техниками. Он не должен ожидать подвоха.

Техника Карасунаки близка по своей природе к Цукиёми и Утакате, заставляющим противников заново переживать самые неприятные моменты их жизни либо же материализующим потаённые страхи. Отличие Карасунаки в том, что появляющиеся иллюзии не подвластны использующему технику. В этом одновременно и слабость техники, и её сила: она позволяет выведать те воспоминания жертвы, о которых она больше всего хочет забыть.

Я хочу знать твои слабые места, Хаширама. Я хочу знать, о чём ты боишься вспомнить.

— Что ты видишь?.. — спрашиваю я тихо.

Он чуть дёргается, уже наполовину погружённый действием гендзюцу в своеобразный сон наяву, а потом приоткрывает губы и покорно отвечает, медленно шевеля губами. Он похож сейчас на плохо слепленную марионетку, которая с трудом подчиняется действиям кукловода, дёргающего за ниточки.

…Я не очень понимаю, отчего мне неприятно видеть его таким.

— Твои глаза, — произносит он лишенным каких-либо эмоций голосом; так говорят, находясь под гипнозом. — Узор шарингана меняется. Он напоминает мне… крылья ворона.

Мне хочется усмехнуться, но я не позволяю себе этого: техника требует слишком большой концентрации. Самое главное — ни в коем случае не отрывать от Сенджу взгляда. Мои глаза автоматически отобразят то, о чём он боится думать, и тогда его воспоминание останется со мной.

Время тянется невыносимо медленно.

Я сам начинаю дрожать, когда замечаю, что краска схлынула с его лица, а глаза чуть заметно расширились. Его плечи вздрагивают под моими руками, а тело напрягается.

Поздно, Сенджу, поздно! Ты попался!..

На этот раз я не могу сдержать хохота.

Ну же!

Что ты видишь?!!

— Суитон… Тысяча водных потоков.

Я вздрагиваю всем телом.

Он ещё пытается сопротивляться?!

...А потом я захлёбываюсь в обрушившихся на меня гигантских волнах и теряю равновесие, падая на землю — то, что было землёй. Теперь здесь море. Мне приходится барахтаться в его водах, пока они не начинают сходить, обнажая траву и заполняя углубления в почве небольшими лужицами. Я смотрю на своё отражение в одной из них, и мне чудится, будто перед глазами летят вороньи перья.

Проклятье, как Хаширама сумел использовать технику, находясь под действием гендзюцу?!

Он сильнее, чем я думал.

Я сжимаю кулаки, поднимаюсь на ноги и ищу его взглядом — он стоит за моей спиной.

— Чёрт побери, Сенджу, как ты умудрился…

Я замолкаю.

Это не Хаширама.

Кто это?!

Ветер развевает длинные чёрные волосы и подол светлой одежды.

По загорелому лицу, которое только что было лицом Сенджу, расползается белая краска.

Какого… чёрта?..

— Нет!

Призрак тянет ко мне бледные, покрытые трупными пятнами руки.

— Уйди!!!

Обескровленные губы ласково улыбаются.

— Исчезни!.. Сгинь отюда! — я торопливо отступаю, однако расстояние между мной и призраком не сокращается ни на дюйм. Проклятье. — Аматэрасу!!!

Языки чёрного пламени набрасываются на фигуру в белой одежде, словно стая бешеных собак; я отступаю ещё на пару шагов, но не могу отвести взгляда.

— Мадара… я часто думаю о тебе… Скажи мне, как тебе живётся?..

Тихий, нежный шёпот.

— Заткнись, уйди, проваливай!

Я подбираю с земли катану и бросаюсь вперёд. Складываю руки в печати — техника за техникой. Порвать на клочки, изничтожить, развеять пепел по ветру…

— Не смей прикасаться ко мне!.. — я отбиваюсь, хватаю мертвенно-бледные руки, пытаюсь сломать кости, просвечивающие сквозь прозрачную кожу.

Тонкие запястья, сжатые моими пальцами, дрожат; призрак наклоняется ко мне и пытается запечатлеть поцелуй на моей щеке.

— СУСАНОО!

Земля трясётся под моими ногами; в чёрном небе полыхают молнии и раздаются раскаты грома.

— Уничтожь!!! — кричу я тридцатиметровому бесплотному воину, материализовавшемуся за моей спиной, и указываю на фигуру в белом, рухнувшую на траву.

На уродливом лице демона, призванного Сусаноо, появляется хищный оскал, и гигантская рука тянется к распростёртому на земле Сенджу.

Сенджу?!

Я взмахиваю руками и пытаюсь отбиться от летящих в лицо чёрных вороньих перьев — единственного, что осталось после неожиданно растворившегося в воздухе привидения.

— Стой!!! Стой, не убивай его!.. — я пытаюсь вцепиться в исполинскую руку демона, чтобы остановить движение призрачного меча Тоцуки, но пальцы хватают воздух. — Остановись, я не его имел в виду! Остановись, я приказываю тебе!

Я снова складываю руки в печати, а по лицу ручьями течёт кровь из глаз.

Проклятье, это ж надо было… так глупо попасться…

Земля снова дрожит под моими ногами, а воздух сотрясает чудовищный яростный рык демона, отзываемого обратно до того, как он успел закончить своё дело.

Как глупо, как банально… как нелепо.

Теперь я понимаю, что произошло: я мельком увидел своё отражение в луже, и этого было достаточно, чтобы техника Карасунаки обратилась против меня самого же.

Закрываю глаза и падаю на землю, уткнувшись лицом во что-то тёплое. Ах да, это Хаширама… Будет смешно, если сейчас мы испустим дух оба.

У меня ещё хватает сил, чтобы усмехнуться, а потом всё вокруг погружается в темноту.

***

Когда я прихожу в себя, над головой уже чернеет усыпанное звёздами небо. Меня сильно мутит, и глаза болят адски, однако в остальном всё не так уж и плохо. Я жив, и даже не слишком ранен. Всё могло закончиться гораздо хуже — особенно после использования Сусаноо.

Я легко трясу Сенджу за плечо. Он приоткрывает глаза и смотрит на меня мутным взглядом.

Не помню, что за техники я применял, пытаясь разогнать иллюзию, рождённую Карасунаки, однако Хашираме, попавшему под удар, пришлось куда хуже, чем мне. Видимо, у него не было возможности сопротивляться — надо полагать, использование техники вопреки действующему гендзюцу отбирает очень много сил.

Удивительно, что я не убил его.

А ведь действительно мог! Раньше казалось, что мне это не под силу…

Сенджу пытается приподняться, и я помогаю ему. На нём живого места нет от ран и ожогов — я припоминаю, что использовал против него Аматэрасу, это плохо.

Ладно, к чёрту; я всё равно смогу его вылечить.

Он смотрит на меня странным взглядом, а потом внезапно едва слышно произносит:

— Мадара… ты пытался меня убить?

Я холодею.

— Нет. Нет, это была случайность!

Его глаза опять сужаются; столько презрения и ледяной ненависти я не видел, пожалуй, ни в одном из своих врагов — даже когда убивал их близких у них на глазах.

— Я потерял контроль над своими техниками, — объясняю я торопливо. — Это произошло против моей воли!

— Ты пытался меня убить, — снова повторяет он, на этот раз утвердительно.

Я снова чувствую, как из глаз начинает струиться кровь, и меня охватывает ярость. Из-за того, что я спас Сенджу от смерти, мне теперь чёрт знает сколько не удастся использовать шаринган в битве, а этот ублюдок ещё и сомневается?!

— Да нет же! — я размахиваюсь и со всей силы ударяю кулаком о дерево. — Какого чёрта ты не веришь мне?!

Его губы насмешливо искривляются.

— А у меня… есть основания тебе верить?

— А у меня есть основания тебя убивать?! — кричу я, выходя из себя. — Ты мой друг, ты…

— Я тебе не друг… — произносит он, тяжело дыша, и с трудом поднимается на ноги. — Впрочем, не то чтобы я когда-либо сомневался в твоей способности всадить нож в спину.

Я закусываю губу. Кажется, ярость испепелит меня; ни одна боль ни от одной техники не причиняла мне столько мучений, сколько собственная злоба. Сейчас я собственноручно убил бы Сенджу, если бы от этого стало легче.

— Я спас тебя!.. — рычу я, схватив его за горло и толкнув к ближайшему дереву, однако он только слабо усмехается. Тогда я собираю кровь, текущую по щекам, и тыкаю ему в лицо палец. — Ты видишь это?! Я остановил действие собственной техники, чтобы ты остался жив!

Он молчит, и я разжимаю пальцы на его горле, немного успокоившись.

— Ладно, пойдём, Сенджу. Переночуешь сегодня у меня. Я тоже не ахти в каком состоянии, но сконцентрировать достаточное количество чакры, чтобы подлечить самые опасные из твоих ран, смогу.

— Подлечить?.. — еле слышно повторяет он и снова улыбается, жестоко и презрительно. — Ты думаешь, я позволю прикоснуться к себе хоть кому-нибудь из Учиха? Все вы… одинаково противны мне.

Видать, он не совсем адекватен из-за своих ранений, потому что никогда бы не позволил себе таких слов в нормальном состоянии. И это значит, что они — самое искреннее, что он мог сказать.

Я размахиваюсь и бью его кулаком в челюсть.

В глазах жжёт так, словно туда насыпали перца.

— Тогда какого чёрта ты сам предлагал мне союз, Сенджу?! — ору я и трясу его, схватив за плечи и пользуясь тем, что у него нет сил сопротивляться.

— Как ты сам говорил, это не имеет отношения к тебе… к нам, — он улыбается ещё более ядовито, напоминая мне мои же собственные слова, сказанные в приступе идиотской откровенности.

Почему, почему ты так презираешь меня?!

Будь ты проклят!..

Я отпускаю Сенджу и отхожу на несколько шагов.

Когда я снова поворачиваюсь к нему, он выглядит так, как будто вот-вот упадёт в обморок. Или вообще испустит дух.

— Чёрт…

Возвращаюсь и резким движением закидываю его правую руку к себе на плечо, одновременно обхватывая его за талию.

— Не смей… — еле умудряется выговорить Сенджу. — Я возвращаюсь к себе.

— Хорошо! — выдавливаю я сквозь зубы. — К себе так к себе, но без меня ты не сможешь сделать даже пару шагов!

Он не отвечает, и по тому, как внезапно тяжелеет его тело, я понимаю, что он уже не в состоянии ни говорить, ни сопротивляться, ни что-либо соображать.

…Остаток пути я практически тащу его на себе.

Я уже думаю наплевать на его и отвести его к себе в лагерь, однако в паре шагов от собственного дома он внезапно открывает глаза и выпрямляется, отталкивая мою руку.

— Благодарю… что помог мне добраться, — холодно бросает он и, пошатываясь, заходит в ворота.

Я отворачиваюсь и сильно кусаю губы, но это не помогает: слёзы ярости и унижения, душившие меня на протяжении часа, всё равно прорываются наружу, и я глотаю их вместе с кровью, по-прежнему текущей из глаз.