— Действительно, зрелище гадкое… — сочувственно произносит Кацуро — мальчишка лет семнадцати, всюду следующий за мной по пятам в надежде заслужить одобрение. Мелкое ничтожество, которое даже подлизаться-то толком не умеет.

— Уйди, — досадливо говорю я.

Несуразные комментарии этого прихвостня — последнее, что мне сейчас нужно. Он думает, мне плохо от вида обугленных останков, дымящихся среди почерневших развалин, и запаха горелого мяса.

Однако всё как раз наоборот. Меня тошнит от этого яркого солнца, этих уцелевших от огня деревьев, насмешливо зелёных посреди черноты спалённой деревни, этого неба, лазурного, словно прозрачные воды океана, в котором мы в детстве купались с братцем. Раньше я не обращал внимания на цвета и оттенки, но эти глаза, глаза братца, и впрямь видят как-то по-другому.

Братец, мой милый добрый братец с девичьим именем, верно, тоже лежит сейчас среди обгорелых трупов, обезображенный до неузнаваемости — оно и к лучшему. Вдвойне к лучшему. Мне не придётся больше видеть его лицо, даже во время похорон — раз, и наконец-то исчезнет муторное, назойливое, словно боль от застарелой занозы, чувство, возникающее каждый раз при его появлении — два. Может быть, это чувство — презрение к себе за то, что не смог его убить. Или презрение к нему за то, что он так легко согласился отдать самое дорогое, что у него было. А, может быть, презрение к жизни, которая неизменно превращает тех, кто заслуживал восхищения вчера, в жалких существ, годных лишь в пищу могильным червям сегодня.

Быть дряхлым и немощным — вот мой единственный страх, о котором никто никогда не узнает. Я не хочу стареть. Быть может, благодаря моему самоотверженному, любящему братцу, удастся этого избежать.

Вчера я говорил с ним — впервые с того самого дня, как обрёл высший шаринган. Я хотел знать, почему Сенджу, надменный Сенджу, который едва удостоит ответом главу любого клана, разговаривал с ним — моим жалким слепым братом, больше неспособным взять в руки оружие — так долго и таким тоном. Почему он сказал «я понимаю тебя» именно ему — человеку, с которым у него нет ничего, абсолютно ничего общего!

Кроме того, Каэдэ догадался, что я слышал окончание их разговора, и мне захотелось отомстить ему за это.

— Твой брат здесь, — сказал ему Хаширама, когда я подошёл, а потом обратился ко мне: — Он ждал тебя.

Братик соврал: он никогда не ищет со мной встречи — знает, что я не хочу этого. Весь вопрос в причине, по которой он это сделал — неужто пытался завести дружбу с Сенджу, чтобы быть таким образом поближе ко мне? Нет, нет. Надеюсь, что это не так, потому что иначе я буду презирать его ещё сильнее, хоть и кажется, что это невозможно.

— Увидимся в назначенном месте, — предложил я Хашираме, рассчитывая, что он поймёт намёк и оставит нас с братом наедине.

Он понял и ушёл, не сказав на прощание даже слова.

Бледные щеки братца были покрыты румянцем. Порадовался, что его удостоил вниманием сам глава великого клана Сенджу?

— Стой, — приказал я, когда он вытянул вперёд руку, пытаясь сделать несколько шагов.

— Зачем? — тихо спросил он, но всё-таки остановился.

— Я хотел узнать, как у тебя дела, — ответил я самым заботливым тоном, на который только был способен.

О да, братик. Мне было приятно подарить тебе минутную иллюзию того, что ничего не произошло — что не было этих четырёх месяцев, на протяжении которых я шарахался от тебя, как от прокажённого, что мы по-прежнему оставались беспокоящимися друг о друге братьями. Хороший подарок, не правда ли? Жаль только, что ты всегда был слишком умён, чтобы оценить его по достоинству.

Я улыбнулся, наслаждаясь своей жестокостью. Порой это так приятно — бить по больному месту. А я знаю все твои больные места, братик — так же, как и ты знаешь мои. Вот только ты никогда не используешь это в своих целях, и иногда мне жаль, потому что так — только так — ты, пожалуй, мог бы вернуть моё к тебе уважение.

А знаешь, почему я перестал тебя уважать? Ты слишком уязвим. Абсолютно беззащитен передо мной, и я презираю тебя за это. Раньше ты был сильнее физически, и это позволяло мне мириться с твоей зависимостью от меня — закрывать на неё глаза, пока у нас были наши поединки, исход которых не смог бы предсказать ни один человек на земле.

Но теперь…

— Мои дела не меняются с некоторых пор, — братец нашёл в себе силы улыбнуться, и это только разозлило меня сильнее. — Лучше расскажи про себя.

— О, у меня всё хорошо, — заверил его я, подходя ближе. — В последнем походе я приобрёл Чикару, легендарный меч — тот самый, о котором мы мечтали с тобой в детстве, помнишь? Хочешь, покажу?

По его лицу пробежала судорога, и я, не в силах себя контролировать, сорвал с него повязку, которую сам же и заставил носить. Я не выношу вида его изуродованных глаз, но в тот момент мне слишком хотелось видеть все эмоции, которые он испытывал. Впрочем, я и без этого смог бы их перечислить: тоска, боль, растерянность. Надежда, заведомо лживая и будто солью присыпавшая свеженанесённые раны. Я ведь мог просто оговориться, не так ли? Вот только тебе не удалось в это поверить, несмотря на отчаянное желание.

Проклятый братец, до чего же ты был жалок в своём понимании двигавших мною мотивов и нежелании нанести ответный удар! Думал, меня размягчит столь откровенно выставляемое напоказ самопожертвование?

— Давай, я помогу тебе дойти до комнаты? — ласково предложил я и взял его за руку. Его ладонь была такой же, как всегда — прохладной и чуть шершавой, и мои пальцы быстро нащупали несколько затянувшихся шрамов, о происхождении которых я смог бы рассказать всё, не задумываясь ни на секунду.

Я отвёл его в спальню, в которой ночевал вместе с ним почти двадцать лет жизни — за исключением тех дней, когда мы оставались спать под открытым небом, смеясь над опасностью быть обнаруженными и заколотыми во сне врагами. Вдвоём мы были непобедимы.

Однако достичь абсолютной силы человек может лишь в одиночку, и мы оба сделали свой выбор.

— Я видел, ты пообщался с Сенджу Хаширамой. Что ты о нём думаешь? — задал я, не мешкая, интересовавший меня вопрос и сел рядом с братом на кровать.

— Союз с ним принесёт тебе много пользы. Он хороший и достойный человек. Я понимаю, почему он интересен тебе, — ответил Каэдэ ровным голосом.

Хороший и достойный? Я едва слышно усмехнулся. Хаширама такой же безжалостный и хладнокровный ублюдок, как и я, когда дело касается людей из чужих кланов. Однако мой братец всегда был склонен считать людей куда лучшими, чем они есть на самом деле. В том числе меня.

Я не стал развеивать его заблуждение относительно Сенджу.

— Да, он интересен мне. Как никто и никогда прежде, — я подчеркнул последние слова, недовольный слишком бесстрастным выражением лица братика.

Впрочем, надо отдать ему должное: он не настолько глуп, чтобы выдавать именно ту реакцию, которой я так заметно добиваюсь.

— Ты будешь страдать из-за него, — сказал он внезапно, и я настолько не ожидал этого, что даже не успел разозлиться.

— О чём ты?

— Уже страдаешь.

Ублюдочный братец знает меня лучше, чем я сам, и этого не отменить.

— Да, чёрт тебя побери, да! — не выдержал я, вновь открывая ему правду, как открывал её на протяжении двадцати лет. — Эта надменная скотина продолжает относиться ко мне, как к половой тряпке, и я не понимаю, что ещё ему нужно, чтобы увидеть во мне равного!

Я мог ему признаться — я знал, что он никому ничего не скажет. Я мог признаться только ему, потому что он единственный понимает всё ещё раньше, чем я успеваю открыть рот.

Я помню, как много лет назад рыдал на его плече, когда умерли наши родители. Каэдэ не плакал, несмотря на то, что был младше, и я подумал тогда, что он сильнее меня. Я ненавижу его за то, что оказался не прав.

— Это неправда, — мягко произнёс он. — Сенджу говорил о том, что восхищается твоими способностями.

Мой чуткий, жалостливый братик. В детстве он приносил домой попавшихся в капканы животных и пытался их лечить — до тех пор, пока я не сказал ему, что это унизительно, и что мужчина должен убивать. Он научился, но я знаю, что ему было трудно.

Проклятый жалостливый братик, что ещё с тобой надо сделать, чтобы ты перестал быть таким?!

Впрочем, теперь этот вопрос уже не имеет значения.

Значит, вот так вот всё закончилось.

Ветер поднимает с земли пепел, и он клочьями оседает на белоснежное хаори Сенджу, наспех накинутое поверх изодранной, грязной одежды. Этой ночью ему, как и мне, пришлось забыть о статусе главы клана и помогать справляться с пожаром наряду со всеми.

Вторая бессонная ночь, вторая изматывающая битва — на этот раз со стихией.

Он выглядит неважно. Не лучше, чем я, во всяком случае, — бледное лицо, впалые щёки, глубокие тени под глазами. А ещё он часто дотрагивается до предплечья и морщится. Я знаю, что рана, к которой сегодня добавились и ожоги, беспокоит его, и испытываю злорадство: а не надо было отказываться от моей помощи! Теперь его драгоценная жена будет далеко, в безопасном месте, и не сможет ничего сделать, а обращаться к кому-то другому он не станет — считает свои ранения пустяковыми. Я неплохо разбираюсь в медицине и вижу, что это не так. Что ж, тем лучше: пускай приползёт ко мне на коленях, когда поймёт, что никто другой не сможет его вылечить.

И я помогу ему. О, да.

Словно услышав мои мысли, Сенджу поднимает голову и смотрит на меня с подозрением. Не понимает, чему я улыбаюсь?..

— Что ты собираешься делать? — спрашивает он задумчиво.

— Хоронить погибших, что же ещё? — Я мрачно усмехаюсь и сжимаю рукоять катаны, прицепленной к поясу. — А потом наносить ответный удар!

Он хмурится.

— Опять ты за своё. Угомонись. Мы пока не выяснили, что произошло.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не выругаться в голос. Долго ещё он собирается морочить мне голову, выжидая непонятно чего?!

— Что значит «не выяснили»?! Да какие тут могут быть сомнения, Сенджу?! На нас напали, воспользовавшись тем, что мы уже несколько дней не ведём сражений! Теперь ты видишь, к чему приводит бездействие? Либо убиваешь ты, либо убивают тебя! И, чёрт бы тебя побрал, я не позволю произойти последнему! Мне достаточно того, что случилось.

Хаширама отвечает мне усталым и жёстким взглядом, в котором отчётливо читается: «Сегодня у меня нет желания вести с тобой долгие споры».

— Сначала мы выясним, что произошло, — повторяет он тоном, не допускающим возражений.

У меня дрожат пальцы от ярости; больше всего мне хочется выхватить сейчас катану и всадить ему в грудь, не думая о последствиях.

— Ты не смеешь мне указывать!

Он улыбается насмешливо и спокойно. Похоже, моё неистовство его только веселит.

— Указывать не смею. Но я могу собрать всех твоих людей и объяснить им, почему то, что предлагаю я, — лучше. У нас тоже были потери, и я не останусь в стороне, Учиха.

Ах, вот как?

Так, да? Он вознамерился влезть в дела моего клана и попытаться взять власть в свои руки?

Ну… мы ещё посмотрим, как ему это удастся.

В глазах темнеет от бешенства, но я заставляю себя успокоиться.

В конце концов, Хаширама прав в том, что эмоции — не лучший советчик, когда нужно думать, как нанести удар. Я умею быть хладнокровным. Не с ним, конечно… и иногда мне это даже нравится, но позволить ему одержать надо мною верх?

Никогда.

— Тебе легко говорить, Сенджу! Жертв в вашем клане было меньше; твоя семья в целости и сохранности! А вот мой… брат… — я опускаю голову и внимательно слежу за ним из-под упавших на лицо волос. Он вздрагивает — хорошо. Кажется, я нащупал у него — нет, не слабое место, но то направление, в котором его можно искать.

Семья.

Этой ночью я был пьян и наговорил много лишнего про своё отношение к кровным узам, но ведь и Сенджу — тоже. Теперь я знаю о нём гораздо больше, чем знал до вчерашнего вечера.

— Ты полагаешь, что твой брат мёртв? — спрашивает он холодно.

Чёрт бы тебя побрал, Хаширама!

Прости, Каэдэ, я действительно не слишком-то хочу всё это говорить. Но… ты был бы рад оказаться мне полезен и после смерти, ведь правда?

— А ты как думаешь? — произношу я сквозь зубы. — Он наверняка не успел и понять, что произошло. Помогать ему никто бы не стал — ты знаешь традиции моего клана.

— Только не говори мне, что ты внезапно начал считать традиции своего клана жестокими и бесчеловечными, — голос Хаширамы пропитан сарказмом.

Проклятый Сенджу за версту чует фальшь. Для того, чтобы обвести его вокруг пальца, мало одного знания слабых мест и умения давить на нужные точки. Это восхищает меня в нём, но и злит неимоверно тоже. Сейчас он не верит мне и не поверит… однако когда-нибудь у меня получится.

Для начала мне стоит попытаться хотя бы зародить в нём сомнения.

— Я хотел бы их изменить!

— Хотел бы — давно бы изменил. На что ты глава клана?

— Это глупо, Сенджу! Я не смог противостоять даже заключению мирного соглашения, с которым был не согласен, а ты говоришь о традициях, укоренившихся в клане за много десятилетий. Для того, чтобы что-то изменить, я должен сначала обрести силу! Люди пойдут лишь за тем человеком, который внушает им почтение… и страх. А иначе это будет так же бессмысленно, как и попытка повернуть течение реки вспять, которая уничтожит безумца, рискнувшего бросить вызов стихии, не будучи достаточно к этому подготовленным.

— Я не замечал в тебе такого благоразумия, когда речь шла о предстоящем сражении, — Хаширама продолжает язвить, и я мысленно чертыхаюсь.

За всю жизнь я знал только двух людей, которые видели меня насквозь в любой ситуации — его и Каэдэ. Но если братцу это было простительно, поскольку мы провели вместе двадцать лет, то Сенджу…

— Возможно, я не достаточно благоразумен сейчас. Ведь речь идёт о… гибели моего брата. Я хочу отомстить! Я не могу ждать, не могу позволить тем, кто в этом виновен, разгуливать безнаказанными!

Ну уж этот-то аргумент должен быть ему понятен?

— Боюсь, смерть — это лучшее, что могло случиться с твоим братом, — произносит Хаширама, помолчав.

Я сжимаю кулаки.

— Не говори так!

— Но так и есть. И если уж ты действительно так о нём заботился… — чёртов Сенджу даже не пытается прикрыть иронию, сквозящую в его голосе, — …но не осмелился пойти против традиций, как говоришь, то должен был убить его сам. Это было бы более великодушно.

…Я снова с трудом подавляю желание выхватить катану. Ты ещё заплатишь за эти слова, Сенджу.

— Послушай, Хаширама… — голос дрожит от ярости, но я надеюсь, что он сочтёт это за признак того, что мне тяжело говорить на эту тему, — А разве ты сам… смог бы убить собственного младшего брата?

— Не сравнивай меня с собой, — выдавливает он с откровенным презрением. — Между нами нет ничего общего!

Мне хочется засмеяться. Ничего общего?..

Я вспоминаю вчерашний разговор с Каэдэ.

Сенджу так же, как и мне, нравится бить по больным местам. Ничего общего, Хаширама?! Да мы похожи с тобой, как две капли воды! Как две капли… грязи, раз уж на то пошло. Но это не имеет значения. Ты такой же, как и я. И я заставлю тебя это признать.

— Эй, братец! — доносится сзади, и я вздрагиваю.

Нет, разумеется, я понимаю, что это не Каэдэ, и даже голос нисколько не похож, но на какую-то секунду…

Нас догоняет младший Сенджу, и до меня не сразу доходит, что за свёрток он держит в руках.

— Зачем ты принёс ребёнка? — напряжённо спрашивает Хаширама.

— Затем, что мой племянник хотел с тобой попрощаться. Он плакал и не мог успокоиться, пока я не пообещал отнести его к тебе. И он, кажется, понял! — весело отвечает его брат и ухмыляется: — Умный малыш, весь в меня.

— Не надо было. Не здесь, — Сенджу хмурится, и что-то подсказывает мне, что это «не здесь» относится не к тому, что мы стоим посреди сожжённой деревни, а к тому, что рядом нахожусь я.

— Да ладно, — его белобрысый братец неприязненно косится в мою сторону. — Ты теперь долго его не увидишь, сам бы потом пожалел.

Он передаёт ребёнка Хашираме, и тот осторожно берёт его на руки, улыбаясь и, кажется, сам того не замечая. Трогательная семейная идиллия, омрачённая лишь нежелательным присутствием постороннего в моём лице.

— Эй, а можно мне его подержать? — мой голос звучит в тишине, нарушаемой только неразборчивым лопотаньем младенца, слишком громко и неестественно.

Сенджу поворачивается ко мне, и нежность моментально пропадает из его взгляда.

— Зачем?

— Я в жизни не видел таких маленьких детей. Мне интересно.

Мне интересно, как можно любить такое слабое, беспомощное и бесполезное существо, как младенец нескольку месяцев от роду? За что?

— Я не мешаю тебе смотреть, — холодно говорит Хаширама, и я понимаю, что он, скорее, отдаст мне титул главы клана Сенджу, чем позволит подержать его сына на руках.

Я склоняюсь над ребёнком и вглядываюсь в его мутные голубоватые глаза. Он тянет ко мне руки, хватает за волосы; кажется, ему интересен мой шаринган.

Нет, не понимаю. Может быть, лет через десять, когда он хотя бы научится держать в руках оружие…

— Возьми его, — со вздохом говорит Хаширама брату и отдаёт ему сына, поцеловав его на прощание. — И проследи, чтобы они с Саюри были в безопасности по дороге к её родителям.

Братец кивает, а я чувствую раздражение.

Какого чёрта ты становился главой клана, если в глубине души больше всего хочешь сидеть дома с женой и ребёнком, а, Сенджу?!

— Никто… больше… не будет в безопасности…

Мы с Хаширамой одновременно оборачиваемся — чтобы увидеть человека в подпаленных лохмотьях, исступлённо раскачивающегося, сидя посреди дороги.

Это ещё кто такой?

— Клан Учиха — проклятый клан… — продолжает он монотонным голосом. — Много десятилетий пройдёт, и много крови прольётся, прежде чем Девятихвостый Демон-Лис уничтожит последнего из этого забытого богами рода.

Откуда взялся этот сумасшедший? Ведь секунду назад здесь, на окраине моей бывшей деревни, не было никого, кроме нас троих и младенца.

Краем глаза я вижу, как бледнеет лицо Сенджу. Он негромко просит брата быстрее унести ребёнка, и тянется к рукояти катаны. Чего он так разволновался из-за обычного помешанного? Я подхожу к сидящему на дороге и хватаю его за грудки, заставляя подняться.

— Эй, старик! Что за бред ты несёшь?

Он поднимает голову, и ветер треплет его седые волосы, открывая лицо не совсем дряхлого ещё мужчины.

— Учиха Мадара. Ты знаешь, что Девятихвостый Демон-Лис услышал зов пробудившегося высшего шарингана и пришёл по твою душу? — он хрипло смеётся и внезапно тянется к моему лицу скрюченными пальцами — совсем как я в тот день, когда Каэдэ…

Откуда он может знать?!

— Девятихвостый Кицуне, это был он! Он уничтожил деревню! — в следующую секунду я слышу радостный крик сумасшедшего уже где-то позади себя и запоздало понимаю, что он вырвался, воспользовавшись моим замешательством, и побежал по дороге. — Люди, знайте все, что Сенджу Хаширама подписал смертный приговор вашим потомкам, предлагая союз проклятому клану Учиха!.. Он вернётся, Демон-Лис, вернётся ещё не раз, и огонь снова пожрёт ваши дома, ваших детей и ваши мечты! ЗНАЙТЕ ВСЕ, ЧТО…

В воздухе раздаётся свист, и вопль помешанного внезапно обрывается. Я медленно оборачиваюсь, и увиденная картина заставляет меня замереть во второй раз.

Тело рехнувшегося старика распростёрто у ног Хаширамы, сжимающего в руке окровавленную катану. Белоснежное хаори Сенджу заляпано алыми пятнами.

Красное и белое…

Давно я не видел этого сочетания цветов — с того самого дня, когда по мертвенно бледным щекам брата текли струйки крови, смешиваясь с его последними в этой жизни, не успевшими ещё высохнуть слезами.

Я подхожу к Хашираме не слишком твёрдой походкой.

— Спасибо за то, что избавил меня от необходимости делать это самому, — мой смех выходит натянутым. — Кто этот человек?

Я наклоняюсь к трупу, чтобы разглядеть потускневший фамильный герб, вышитый на его поношенном косоде.

— Он из твоего клана, Сенджу.

— Знаю, — глухо отвечает Хаширама. Он слишком погружён в свои мысли и не замечает, как я активирую шаринган и помогаю ему произнести вслух то, о чём он думает: — Легенда о Девятихвостом Демоне-Лисе, который уничтожит клан, давно известна в моём народе. Его пришествия боятся. Я не мог допустить распространения слухов, иначе поднялась бы паника.

— Конечно, — я улыбаюсь и дотрагиваюсь кончиком пальца до рукава его хаори, запачканного кровью — Конечно же, ты был прав. Нельзя позволить этому случиться.

Пожалуй, я уговорю Сенджу похоронить сумасшедшего старика по-человечески. В благодарность за услугу, которую он мне оказал. Не знаю, понял ли Хаширама что-нибудь из сказанного про высший шаринган, но произошедшее сегодня связало нас общей тайной

Я сумею использовать это так, как мне нужно.